Неточные совпадения
Я читал вот как-то и где-то про «Иоанна Милостивого» (одного святого), что он, когда к нему
пришел голодный и обмерзший прохожий и попросил согреть его, лег с ним вместе
в постель, обнял его и начал дышать ему
в гноящийся и зловонный от какой-то ужасной болезни
рот его.
Она
пришла в экстаз, не знала, где его посадить, велела подать прекрасный завтрак, холодного шампанского, чокалась с ним и сама цедила по капле
в рот вино, вздыхала, отдувалась, обмахивалась веером. Потом позвала горничную и хвастливо сказала, что она никого не принимает; вошел человек
в комнату, она повторила то же и велела опустить шторы даже
в зале.
Потом
пришла маленькая старушка, горбатая, с огромным
ртом до ушей; нижняя челюсть у нее тряслась,
рот был открыт, как у рыбы, и
в него через верхнюю губу заглядывал острый нос. Глаз ее было не видно; она едва двигала ногами, шаркая по полу клюкою, неся
в руке какой-то гремящий узелок.
Он проснулся далеко за полдень, часа
в два или
в три, и сначала долго не мог
прийти в себя, чавкал
ртом и озирался по комнате мутными отяжелевшими глазами.
В один летний день нашли подкидыша не
в урочном месте —
в овраге. Благо, что у игравших
в лапту ребятишек мяч туда залетел. Спустившись
в овраг, нашли они там маленького захребетника…
Пришли десятские из приказа, ребенка взяли, окрестили, и как найден был он 26 мая, то и нарекли его Карпом, по имени святого того дня. Во
рту раба Божия Карпа соску с жеваной морковью нашли — оттого прозвали его Морковкиным.
Домой юнкера нарочно пошли пешком, чтобы выветрить из себя пары шампанского. Путь был не близкий: Земляной вал, Покровка, Маросейка, Ильинка, Красная площадь, Спасские ворота, Кремль, Башня Кутафья, Знаменка… Юнкера успели
прийти в себя, и каждый, держа руку под козырек, браво прорапортовал дежурному офицеру, поручику Рославлеву, по-училищному — Володьке: «Ваше благородие, является из отпуска юнкер четвертой
роты такой-то».
Она заплакала и не могла продолжать. Волнение истощило ее, она упала на диван, закрыла глаза, зубы ее стиснулись,
рот судорожно искривился. С ней сделался истерический припадок. Через час она опомнилась,
пришла в себя. Около нее суетилась горничная. Она огляделась кругом. «А где же?..» — спросила она.
Вечерние занятия
в шестой
роте приходили к концу, и младшие офицеры все чаще и нетерпеливее посматривали на часы.
В шесть часов явились к
ротам офицеры. Общий сбор полка был назначен
в десять часов, но ни одному ротному командиру, за исключением Стельковского, не
пришла в голову мысль дать людям выспаться и отдохнуть перед смотром. Наоборот,
в это утро особенно ревностно и суетливо вбивали им
в голову словесность и наставления к стрельбе, особенно густо висела
в воздухе скверная ругань и чаще обыкновенного сыпались толчки и зуботычины.
Младшие офицеры, по положению, должны были жить
в лагерное время около своих
рот в деревянных бараках, но Ромашов остался на городской квартире, потому что офицерское помещение шестой
роты пришло в страшную ветхость и грозило разрушением, а на ремонт его не оказывалось нужных сумм.
— Эх, ба-тень-ка! — с презрением, сухо и недружелюбно сказал Слива несколько минут спустя, когда офицеры расходились по домам. — Дернуло вас разговаривать. Стояли бы и молчали, если уж Бог убил. Теперь вот мне из-за вас
в приказе выговор. И на кой мне черт вас
в роту прислали? Нужны вы мне, как собаке пятая нога. Вам бы сиську сосать, а не…
Будто чувствовалось, что вот-вот и природа оживет из-подо льда и снега, но это так чувствовалось новичку, который суетно надеялся
в первых числах февраля видеть весну
в NN; улица, видно, знала, что опять
придут морозы, вьюги и что до 15/27 мая не будет признаков листа, она не радовалась; сонное бездействие царило на ней; две-три грязные бабы сидели у стены гостиного двора с рязанью и грушей; они, пользуясь тем, что пальцы не мерзнут, вязали чулки, считали петли и изредка только обращались друг к другу, ковыряя
в зубах спицами, вздыхая, зевая и осеняя
рот свой знамением креста.
— По-од кры-ы-шею! — зевнул во весь
рот Павел Матвеич, — фу-ты, разоспался! От самого от Берлина
в себя
прийти не могу! Вы откудова едете?
4-я поселенная
рота толпою
пришла в штаб; здесь отыскали и поймали майора Кутузова, лекаря Гутникова, аудитора Симкова, аптекаря Ропольда и полицеймейстера Парфенова, и посадили их на полковую гауптвахту.
Тут случилось что-то необыкновенное, что Таисья сообразила только потом, когда опомнилась и
пришла в себя. Одно слово о «змее» точно ужалило Аглаиду. Она накинулась на Енафу с целым градом упреков, высчитывая по пальцам все скитские порядки. Мать Енафа слушала ее с раскрытым
ртом, точно чем подавилась.
–…Сегодня —
в руку, завтра —
в ногу, потом опять
в руку — другую. Когда сделаете шесть втираний, вымоетесь и
придете ко мне. Обязательно. Слышите? Обязательно! Да! Кроме того, нужно внимательно следить за зубами и вообще за
ртом, пока будете лечиться. Я вам дам полоскание. После еды обязательно полощите…
Неподвижно, с отверстым
ртом стоял Чартков перед картиною, и, наконец, когда мало-помалу посетители и знатоки зашумели и начали рассуждать о достоинстве произведения и когда, наконец, обратились к нему с просьбою объявить свои мысли, он
пришел в себя; хотел принять равнодушный, обыкновенный вид, хотел сказать обыкновенное, пошлое суждение зачерствелых художников, вроде следующего: «Да, конечно, правда, нельзя отнять таланта от художника; есть кое-что; видно, что хотел он выразить что-то; однако же, что касается до главного…» И вслед за этим прибавить, разумеется, такие похвалы, от которых бы не поздоровилось никакому художнику.
Они час от часу
приходят в большую ярость: движения ускоряются, звуки сливаются
в какое-то клокотанье, косачи беснуются, и белая пена брызжет из их постоянно разинутых
ртов…
Говорил он, точно лаял. Его огромное, досиня выбритое лицо было покрыто около носа сплошной сетью красных жилок, пухлый багровый нос опускался на усы, нижняя губа тяжело и брезгливо отвисла,
в углу
рта приклеилась, дымясь, папироса. Он, видимо, только что
пришел из бани — от него пахло березовым веником и перцовкой, на висках и на шее блестел обильный пот.
Когда бойкие кунавинские мещанки
приходили мыть полы
в лавках, Ефимушка спускался с крыши и, становясь где-нибудь
в уголок, мурлыкал, прищурив серые, живые глаза, растягивая большой
рот до ушей.
На третий день после описанного события две
роты кавказского пехотного полка
пришли стоять
в Новомлинскую станицу.
На вечернем учении повторилось то же.
Рота поняла,
в чем дело. Велиткин
пришел с ученья туча тучей, лег на нары лицом
в соломенную подушку и на ужин не ходил. Солдаты шептались, но никто ему не сказал слова. Дело начальства наказывать, а смеяться над бедой грех — такие были старые солдатские традиции. Был у нас барабанщик, невзрачный и злополучный с виду, еврей Шлема Финкельштейн. Его перевели к нам из пятой
роты, где над ним издевались командир и фельдфебель, а здесь его приняли как товарища.
Меня вообще
в разговорах не стеснялись. Саша и мой репетитор Николай Васильев раз навсегда предупредили меня, чтобы я молчал о том, что слышу, и что все это мне для будущего надо знать. Конечно, я тоже гордо чувствовал себя заговорщиком, хотя мало что понимал. Я как раз
пришел к разговору о Стеньке. Левашов говорил о нем с таким увлечением, что я сидел, раскрыв
рот. Помню...
Мы G ним вместе
в Соловках были, пиво-мед пили, по усам текло,
в рот не попало — так вот он, на память связывающих нас уз, изловил и
прислал!
Дядя Марк
пришёл через два дня утром, и показалось, как будто
в доме выставили рамы, а все комнаты налились бодрым весенним воздухом. Он сразу же остановился перед Шакиром, разглядел его серое лицо с коротко подстриженными седыми усами и ровной густой бородкой и вдруг заговорил с ним по-татарски. Шакир как будто даже испугался, изумлённо вскинул вверх брови, открыл
рот, точно задохнувшись, и, обнажая обломки чёрных, выкрошившихся зубов, стал смеяться взвизгивающим, радостным смехом.
Придя в себя, дьячок сует
в рот пальцы и на месте больного зуба находит два торчащих выступа.
Никогда не
приходило Арине Петровне на мысль, что может наступить минута, когда она будет представлять собой «лишний
рот», — и вот эта минута подкралась и подкралась именно
в такую пору, когда она
в первый раз
в жизни практически убедилась, что нравственные и физические ее силы подорваны.
Он
приходил завтракать и обедать, никому не кланяясь, точно
в трактир, не мог выговорить ни одного звука по-французски или по-немецки, изредка бросал два-три слова англичанину, откидывался на спинку стула, мыл руки водой из графина и шумно полоскал
рот.
Так, перед первым крымским походом царедворцы
пришли в негодование, когда Голицын распределил их по
ротам, так что стольникам пришлось писаться ниже стряпчих и жильцов.
Маше нравилось слушать густой голос этой женщины с глазами коровы. И, хотя от Матицы всегда пахло водкой, — это не мешало Маше влезать на колени бабе, крепко прижимаясь к её большой, бугром выступавшей вперёд груди, и целовать её
в толстые губы красиво очерченного
рта. Матица
приходила по утрам, а вечером у Маши собирались ребятишки. Они играли
в карты, если не было книг, но это случалось редко. Маша тоже с большим интересом слушала чтение, а
в особенно страшных местах даже вскрикивала тихонько.
В конце апреля
в укрепление
пришел отряд, который Барятинский предназначал для нового движения через всю считавшуюся непроходимой Чечню. Тут были две
роты Кабардинского полка, и
роты эти, по установившемуся кавказскому обычаю, были приняты как гости
ротами, стоящими
в Куринском. Солдаты разобрались по казармам и угащивались не только ужином, кашей, говядиной, но и водкой, и офицеры разместились по офицерам, и, как и водилось, здешние офицеры угащивали пришедших.
Бояться за свое здоровье, за свою самостоятельность могут одни нервные больные да слабые народы; точно так же как восторгаться до пены у
рта тому, что мы, мол, русские, — способны одни праздные люди. Я очень забочусь о своем здоровье, но
в восторг от него не
прихожу: совестно-с.
В трезвенном состоянии Ерлыкин имел сильное отвращение от хмельного и не мог поднести ко
рту рюмки вина без содроганья; но раза четыре
в год вдруг получал непреодолимое влеченье ко всему спиртному; пробовали ему не давать, но он делался самым жалким, несчастным и без умолку говорливым существом, плакал, кланялся
в ноги и просил вина; если же и это не помогало, то
приходил в неистовство,
в бешенство, даже посягал на свою жизнь.
Про одного говорили: «строгонек!»; про другого: «этот подтянет!»; про третьего: «всем был бы хорош, да жена у него анафема!»; про четвертого: «вы не смотрите, что он
рот распахня ходит, а он бедовый!»; про пятого прямо рассказывали, как он, не обнаружив ни малейшего колебания,
пришел в какое-то присутственное место и прямо сел на тот самый закон, который, так сказать, регулировал самое существование того места.
Скоро все утихло на постоялом дворе, и только от времени до времени на полатях принимались реветь ребятишки; но заботливая мать попеременно то колотила их, то набивала им
рот кашею, и все через минуту
приходило в прежний порядок и тишину.
Глеб Алексеевич
пришел в себя, вышел из саней и позвонил. Ему отворил тот же мальчишка-лакей, который отворял ему дверь и
в первое его посещение, но уже выражение недоумения и растерянности теперь заменилось радостной улыбкой, делающей, по меткому народному выражению, «
рот до ушей».
Ужас объял всех. Новобрачные спешили
в другую комнату, а навстречу им — штык-юнкер Готтлиг, особенно преданный цейгмейстеру, с известием, что комендант с несколькими офицерами перебрался уже на ту сторону и
прислал сказать, что у него идут переговоры о сдаче замка на выгоднейших условиях: гарнизону и жителям местечка предоставлен свободный выход; имущество и честь их обезопасены; только солдаты должны сдать оружие победителям и выходить из замка с пулями во
рту.
— У нас
в роте и такой-то писатель, такой-то писатель объявился из молодых, что страсть, — говорили солдаты шестой
роты другим, — такие письма складные пишет, что хоть кого хошь разжалобит, и денег
пришлют из деревни…
— Шутка, трое суток маковой росинки во
рту не было! — продолжала старушка, которую всего более озадачивало это обстоятельство, служащее всегда
в простонародье несомненным признаком какого-нибудь страшного недуга. — С той вот самой поры, как
пришел… провожал нашего Ван…
— Так-то так, посытнее, может статься — посытнее; да на все есть время:
придут такие года, вот хоть бы мои теперь, не след потреблять такой пищи; вот я пятнадцать лет мяса
в рот не беру, а слава тебе, всевышнему создателю, на силы не жалуюсь. Только и вся моя еда: хлеб, лук, да квасу ину пору подольешь…
Смотритель послал с ним записку,
в которой просил, ввиду нашего отдаленного нахождения,
прислать нам
в подмогу взвод из охранной
роты.
— А у нас вот что было, — рассказывал другой офицер. — Восемнадцать наших охотников заняли деревню Бейтадзы, — великолепный наблюдательный пункт, можно сказать, почти ключ к Сандепу. Неподалеку стоит полк; начальник охотничьей команды посылает к командиру, просит
прислать две
роты. «Не могу. Полк
в резерве, без разрешения своего начальства не имею права».
Пришли японцы, прогнали охотников и заняли деревню. Чтоб отбить ее обратно, пришлось уложить три батальона…
Работа
в деревне закипела. Корпусный командир
прислал роту саперов для исправления дорог и отделки фанз. Было решено обратить деревню
в целый госпитальный городок,
в нее перевели наш госпиталь и дивизионный лазарет. Командир корпуса выхлопотал на оборудование госпиталей три тысячи рублей и заведующим работами назначил Султанова.
Ни на прикидки, ни на проминки, ни на бега его не водили больше. Но ежедневно
приходили незнакомые люди, много людей и для них выводили Изумруда на двор, где они рассматривали и ощупывали его на все лады, лазили ему
в рот, скребли его шерсть пемзой и все кричали друг на друга.
Некрасивые высохшие черты отзывались мужской резкостью; извилистый длинный нос и крупный
рот беспрестанно
приходили в движение, глаза были круглые, острые, темно-серые, с постоянной усмешкой.
Легкая улыбка искривила
рот моего Евсеича, и он пошел доложить о том Упадышевскому, который, к удивлению моему, не обратив на это никакого внимания, весьма равнодушно сказал: «Хорошо; так пусть он не встает, я только провожу детей наверх, а потом
приду за ним и отведу его
в больницу».
Тот только почесал затылок; комик сидел насупившись; Мишель что-то шептал на ухо Дарье Ивановне, которая, чтоб удержаться от смеха, зажала
рот платком. Фани вся превратилась
в слух и зрение и, кажется, с большим нетерпением ожидала, когда очередь дойдет до нее; наконец,
пришла эта очередь. По ходу пьесы она сидит одна,
в небольшой комнате, шьет себе новое платье и говорит...
В темноте ночи началась перестрелка; перестреливались с полчаса, и паны ушли домой; но часа через два, решив вероятно на военном совете непременно выручить довудцу, снова двинулись; но вторично встреченные бдительно стоявшею
ротой, к которой на подмогу
пришла еще и другая, кинулись
в лес.
Яркий свет костра снова освещал пещеру. У самого огня лежал юный путник, спасенный Керимом. Юноша все еще не
пришел в чувство. Высокая белая папаха с атласным малиновым верхом была низко надвинута на лоб… Тонкий прямой нос с горбинкой, полураскрытый алый
рот с жемчужной подковкой зубов. Длинные ресницы, черные, сросшиеся на переносице брови подчеркивали белизну кожи. Лицо казалось воплощением строгой юношеской красоты.
Ида знала, чем это кончится, но подавала матери ломтик, и Софья Карловна скоро, скоро выколупывала дрожащими пальцами мякиш, совала его себе
в рот и, махая руками, шептала: «убери! убери поскорей, убери, а то сестра
придет!»